Яндекс.Метрика

Я люблю Жигулевские горы !

Сайт конструктора байдарок Алексея Владимировича Воронцова (Самара)

Избранные видео о водных походах

Байдарки Gora63 в вопросах и ответах

Как приклеить фурнитуру и отремонтировать пвх-лодку

Прокат в Самаре

Прокат лодок, байдарок, палаток

Я люблю Самару !

Как доехать от и до в Самаре и из Самары

Достопримечательности Самары

Набережная Самары

Походы по Самарской области

Читается на одном дыхании!

Статьи о здоровом образе жизни

Как стать благополучным, не похоронив себя заживо на работе

Кому помогает Бог

ИП Воронцов Алексей Владимирович

Зарегистрирован в налоговой Советского района Самары 16 апреля 2014

ОГРНИП 314631810600012

ИНН 631898243300

dzlond@yandex.ru

8 917 036 8403

Офис в Самаре

Заводское шоссе 101, офис 201 (2 этаж).

( район метро Победы)

Ютуб-канал " ПВХ-лодки Алексея Воронцова"

Оплата и доставка

Люкс-байдарки Gora63 и Калар
Пакрафт "Сенсация-3"
Лучшие маршруты для походов на байдарке Очень интересные люди Моторная байдарка Gora63m

Весла и паруса

Как Максим Горький в Жигулевскую кругосветку ходил (часть 2)

 

Продолжение повести Сергея Григорьева "Жигулевская кругосветка"

Начало здесь

— Лимон — пятачок, — рубль семьдесят пять… Чего ты стал? Иди вперед.

За стеклами саженных окон егоровского магазина висели большие печатные объявления: «Получены багажом из Москвы свежие конфекты», «Сызранская ветчина», «Свежая икра с банковского промысла»…

Я подтолкнул Васю, и он вошел в двери магазина.

— Мальчик, ты куда? — послышался звучный голос (почти баритон) Иоганны Иоганновны, которую все самарцы звали для простоты Анной Ивановной.

— Здравствуйте, Анна Ивановна! Это Шихобалов… со мной.

— С вами Шихобалов? — ответила Анна Ивановна, не поднимая глаз от длинной, узкой книжки, и щелкнула трижды костяшками счетов. Она что-то жевала.

Аквариум

Вася от двери направился прямо к прилавку, пристыл к нему и пристально что-то разглядывал все время, пока старый приказчик собирал все, что мне нужно.

— Рубль девяносто две, — возгласил приказчик. Окрутив пакет трехцветной ленточкой, он завязал ее бантиком.

— Рубль девяносто две, — повторила Анна Ивановна.

Я достал кошелек и подошел к Васе:

— Чем ты залюбовался?

— Вот! — ответил Вася.

Он стоял, не отрывая указующего перста от стеклянной банки фунта на три весом. Банок на прилавке штук десять, плотно боками одна к другой. На первой можно было видеть только картинку, она заклеила всю банку: на картинке в изумительно синей воде резвилась золотая (точнее — красная с зелеными глазами) рыбка над морским дном, усеянным чудесными раковинками и морскими звездами. По синему морю шел корабль под белыми парусами. На красном небе белыми буквами надпись «Золотая рыбка». Картинка скрывала содержимое банки, завинченное накрепко блестящей жестяной крышкой. Но рядом с этой банкой следующая открывала ее истинное содержание: банку почти доверху наполняли прозрачные рыбки одной величины, с сустав мизинца длиной, — красные, бесцветные, изумрудные, желтые. А рядом — опять банка с картинкой. Потом опять банка с рыбками.

Золотая рыбка

— Аквариум! — воскликнул я.

— Золотая рыбка, — сказал приказчик, — рубль двадцать. Три рубля двенадцать копеек.

Анна Ивановна прищелкнула на счетах. Я заплатил.

— А махорка полукрупка есть? — спросил Вася осмелев.

— Махорки, извините, не держим! — ответил приказчик.

— Алексей Максимович свертывает. Ну, купим ему три десятка папирос «Зефир», — сказал Вася. — Еще двадцать одна копейка… До свиданья.

— До свиданья. Поправляйтесь! — напутствовал нас приказчик.

Над входом в булочную Ленца висел большой золотой крендель. Вася Шихобалов не пошел за мной в булочную: он утонул в синем море с золотой рыбкой.

Когда я вышел от Ленца с пакетом булок, Шихобалов, потряхивая банку, смотрел сквозь нее на солнце.

— Поглядите, — предложил он мне, не выпуская банки из рук. Он встряхивал перед моими глазами банку, и я смотрел через стекло. Рыбки переливались всеми цветами радуги.

— Замечательно… Лучше калейдоскопа, — похвалил я покупку.

— То-то и есть. А без меня вы бы и не увидали. А увидали, не подумали бы купить.

— А без меня тебя бы к Егорову и не пустили.

— Меня-то? Шихобалова?.. Сколько булок взяли?

— Всем по одной.

— Пятью девять — сорок пять… Всего три рубля семьдесят восемь. Идемте скорей.

Три тарелочки

На углу Москательной я завернул в большую «кафедральную» пивную, попросту — «кафедралку». Она получила свое наименование от близости к кафедральному собору — любимому месту самарской публики. Кафедралка прохладна даже в самые знойные часы. Слуга в переднике из зеленого сукна поставил передо мной на серый мрамор столика кружку пенистого янтарно-желтого пива и три крошечные тарелочки: на одной — моченый горох, на второй — кубики круто посоленных сухариков, на третьей — мятные пряники, с гривенник величиной каждый.

— Пиво пять копеек. Всего три восемьдесят три!.. Я не спеша пил пиво, а Вася — по одному прянику, по одному сухарику, по одной горошине — очистил все три тарелочки и заторопил меня:

— К вечерне ударили. Пойдемте.

Мы шли вдоль Струковского сада. Вася продолжал свою игру с банкой. Споткнулся о камень, упал, вскочил и, прихрамывая, заковылял под гору.

— Цела банка? Дай я понесу. Больно ногу-то?

— Ладно, ладно, вы смотрите булки не растеряйте. Тоже выдумали — пиво пить на общие деньги…

— Пиво-то пятачок, Шихобалов, а ты купил ландрину на рубль двадцать. Все Шихобаловы — моты.

— Тут подсчитать — на всех по два десятка хватит… А лимон купили?

— Купил. Да еще апельсин. Я люблю чай с апельсином.

— Кто же, выходит, у нас «мот»?

— А кто ел пряники, горох, сухари?

— А вам жалко? Я вам ужо отдам пятачок.

— Когда отдашь?

— Когда деньги будут.

— Значит, не скоро. Смотри под ноги.

Рожественский перевоз

Перекоряясь, мы дошли до лодочной пристани у будки «Общества спасания на водах». У будки смотрителя со множеством приставленных к ней весел весело плескал на шесте флажок с красным крестом и двумя синими якорями накрест. Флюгер показывал легкую моряну.

Солнце висело за Волгой серебряным пятном в белесой мгле, затянувшей полнеба. Только над горами ясно. На ясной лазури мысы Жигулевских Ворот почти чернели, одетые синевой… Все обещало крепкую низовую погоду.

Пароход Рожественской переправы с паромом, заставленным возами, готовился к отвалу от своей конторки.

Наша ватага толкалась между двумя рядами лавчонок со съестным и прочим товаром. А Пешков в лодке, причаленной к сходням, что-то ладил топором — кажется, новый кочеток. Я отдал ему отчет о сделанных покупках.

— Три восемьдесят три? Что так много? Чего это вы там накупили?

— Гляди вот. А главное, Шихобалову понравились золотые рыбки — главная покупка.

— Рубль двадцать? Это даром. А я вот купил три арбуза, каравай черного хлеба да каравай калача. Махорки восьмуху. Хватит?

— Конечно. Долго на воде не пробудем. К утру ребята запросятся домой.

— Ты так думаешь? А я сомневаюсь… Они преисполнены великолепной решимости. Поэтому и по многим другим соображениям, заслуживающим уважения, я решил вместо двух лодок взять одну побольше. Вот видишь: дерево, парус «серый и косматый, ознакомленный с грозой», бечева, две пары весел, кормовое, чалка, багор — за все на трое суток десять рублей. Деньги вперед.

— Как водится… Плица есть? Лодка-то, видно, течет…

— Будем отливать. Давай красненькую. Я пойду платить, да и айда.

— Кстати, Алексей, мы забыли захватить ложки.

Купи парочку — вон у той лавки целый короб. Держи рубль. Итак, сальдо — три рубля пятьдесят семь копеек. Зови ребят…

Букет из ложек

Пешков пошел на берег. Я переложил в лодке все по-своему, чтобы вещи не мешали в дальнем плавании. Перевозный пароход дал второй свисток.

— Эй, люди, народ, давай живей!..

Пешков у бухты с флагом обменялся со старым лодочником рукопожатием, очевидно, вручая ему деньги, как вручают доктору гонорар. Затем вынул из кармана пиджака свои знаменитые часы — «серебряные, глухие, анкерные», как писалось о них в ломбардных квитанциях. Гостили они в ломбарде часто: за часы выдавалась ссуда в три рубля. Носил их Алексей Максимович на тонком черном шнурке, надетом петлей через голову. Я никогда не видал, чтобы он сам смотрел на часы, и, кажется, он забывал их заводить. Лодочник, прозванный за длинную седую бороду Апостолом, положил часы в карман, обмотав их шнурками. Провожая Пешкова, Апостол что-то ему говорил, указывая на солнце, Волгу и горный берег, давая какие-то советы…

Гурьбой шли к сходням ребята, окружая Васю Шихобалова, который нес в руках свой аквариум. Алексей Максимович шел с букетом расписных ложек в руке.

Батёк с котелком отстал от ребят, с ним и Шурка Ушан «Отрежь пирожка».

Ребята ввалились в лодку. Шурка Ушан и Батёк медлили.

— Чего же вы? Батёк хотел перемахнуть к нам в лодку, но Ушан схватил его за руку и не пускал.

— Преподобный, поди возьми билет на один воз, — сказал мне Пешков. — Апостол правильно советует зачалиться к парому и перевалить на буксире. Надо беречь силенки. А то нас далеко отнесет.

Измена

Я побежал к кассе, внес за воз сорок копеек, получил билет. А тем временем наша лодка зачалилась к парому.

— Ну-ка, Батёк, Ушан, прыгайте… Айда! — Мы не поедем, — ответил за себя и за товарища

Ушан. — Батьку нельзя — его Травкин рассчитает…

— Так ведь нынче суббота — сегодня не петь…

К завтрему вернемся. — Полно врать!.. Против воды-то?

Я видел, что Батёк готов переменить решение, но Ушан держал его цепко.

— Батёк, сам ехать не хочешь, хоть котелок нам оставь! — кричали с лодки. — Ушан не дает!

Раздумывать дольше не приходилось. Пароход уже натягивал буксир. Я прыгнул на паром и с парома в лодку.

Залопотала о борт струя. Мы смотрели на сходни перевозной конторки, где стояли, глядя нам вслед, Батёк с Ушаном.

— В чем же теперь уху варить будем? Эй, Батёк, ну смотри, теперь не попадайся!.. — кричали мальчишки. — Наложим по первое число!

— Ему плисовые штаны, да сапожки с подковками дороже товарищей, — громче всех кричала Маша Цыганочка. — Эх ты, плясун!

Мы увидали, что Батёк вырвал из рук Ушана котелок и размахнулся.

— Бей его, Ушан!..

— Ушан-то его и подговорил… А все ты, — попрекнул Шихобалова Абзац. — Что тебе, жалко? Дал бы ему банку подержать. Не съел бы он твоих золотых рыбок.

Самое страшное

Пароход забирал на середину. Мы увидели, что пристанский матрос, махая метлой (он подметал сходни), согнал мальчишек на берег. Батёк отбивался от Ушана котелком. Потом кинулся бежать в гору. Только мы его и видели.

Ребята примолкли. Я сидел на корме и правил, чтобы лодка не рыскала. Лицом ко мне на средней скамье сидел Алексей Максимович, а по бокам: справа — Вася Шихобалов, зажав меж колен и закрыв ладонями свою банку; слева — Маша Цыганочка. Она перебирала крашеные ложки и постукивала ими, пробуя, не попала ли с трещинкой.

— Смысл событий для всех ясен! — хмурясь, заговорил Алексей Максимович.

— У нас теперь лишние ложки, — заметила Цыганочка.

— Лишняя ложка — для странника, — сказал Пешков. — Мы будем хлебать уху, а мимо идет голодный путник. «Милости просим». А ложка где?

— Значит, можно приглашать?

— Да, но к чему приглашать? — продолжал Пешков. — Спросим себя: зачем ложки, когда нет котелка? Что же, мы воду из Волги ложками хлебать будем? Это первое. Второе и более важное: собираясь в такое далекое путешествие, никто из вас не догадался захватить ложки…

— Мы тоже, Алексей, не захватили.

— Да, никто из нас не захватил ложек. Это легкомысленно.

— Вы на нас надеялись, все бы вам на готовенькое! — сурово проговорил Абзац, лежа на носу, лицом к небу.

— Это не важно. Важно то, что мы потеряли двух товарищей.

— Ушан не в счет! — возразила Маша.

— Надо бы так сделать, — подал запоздалый совет Стенька с той улицы: — Шихобалов дал бы Батьку подержать банку, а сам бы взял котелок. Из-за котелка бы Батёк и остался. И все на месте. А Ушана будем бить, уж будьте уверены: не ходи нашей улицей.

— Допускаю, что Ушан сыграл в этом случае роль провокатора, а провокаторов можно и даже следует бить, — согласился Алексей Максимович. — А Батёк — все-таки изменник! Господи! Нет ничего страшней измены… Изменить товарищам? Это самое страшное

Глава четвертая
Банка не делится

Слова Алексея Максимовича заставили ребят задуматься. Каждый из них по-своему — это было видно по их лицам — оценивал поступок Батька. А поначалу он им показался пустяком.

— Насчет измены — это верно. Да ведь тоже, как винить Батька? Травкин-то его наверняка прогонит, коли он на службу не придет, — говорил, глядя в небо,

Абзац. — И прощай сапожки с медными подковками, штаны с позументом, прощай бархатная безрукавка.

— Он все это врет, никакой у него безрукавки нет, — угрюмо сказал Вася Шихобалов, рассматривая рыбок на просвет.

Пешков покосился на него и спросил:

— Милый, ты, что же, с этой банкой так и будешь сидеть? Не дал Батьку банку подержать — вот мы и без котелка!

— Все купцы жадные! — презрительно прищурясь, сказала Маша.

— А я вот не жадный! — ответил Шихобалов. — Я бы вот сейчас всем поровну разделил, чтобы каждому пришлось всяких цветов: и по красной, и по зеленой, и всяких.

— Делить, делить! — закричали вдруг ребята. Я решил подать свой голос:

— Нельзя делить, ребята, не делится.

— Мне можно дать на одну рыбку меньше, — потупясь и собрав губы сердечком, сказала Маша.

— Все равно не делится без остатка.

— Однако, Преподобный, почему? — спросил Пешков. — Откуда ты знаешь, сколько штук в банке?

— Очень просто. Допустим, поделили, съели…

— Съели! — подтвердили все согласно.

— А банка? Что делать с банкой? В банке-то и есть вся суть… Это и есть основная проблема: кому достанется банка?

— По-моему, банку, когда все съедим, кокнуть, — посоветовал Абзац.

Вася всхлипнул.

— Ага! Вот что! — ехидно молвила Маша. — Он на банку-то и надеялся. А я, может, за банку-то и от рыбок откажусь…

— Всякий откажется.

— Запомним это, — усмехаясь и хмурясь, говорил Пешков. — Я тоже, пожалуй, откажусь от рыбок, но от банки и я не прочь. Признаюсь, руки чешутся отнять…

— Нате подержите, — Вася Шихобалов, глубоко вздохнув, протянул банку Пешкову.

— Отлично! — приняв банку из рук Васи, заметил

Пешков. — А банку, когда будет истреблено содержимое, мы пустим «на счастливого».

— На счастливого!

— Принято единодушно.

Пешков аккуратно уложил банку в мягкое, меж парусом, навернутым на мачту, и бреднем.

Крылья черной клуши

Пароход перевалил Волгу против Жигулевского завода и шел вдоль луговых песков. Солнце совсем затмилось и едва пробивалось сквозь белесую мглу, сплошь затянувшую небо. Ветерок улегся. Волга вдали стала литою, словно замерзший стоячий пруд, захваченный крепким осенним утренником. Свежело. Маша Цыганочка, одетая в легонькое платьице, поеживалась, да и Вася Шихобалов поджимал босые ноги. Пешков сказал:

— Ну-ка, Вася и Маша, встаньте на часик.

Он раскинул полы хламиды, словно черные крылья.

— Садитесь поближе, поплотней — согрейте старичка: опять что-то крыльца заныли.

Вася и Маша сели на разостланный по скамье подол плаща, прижались к Пешкову, и он их закутал полами. Головы Васи Шихобалова и Маши Цыганочки высовывались из-под плаща, словно головы цыплят из-под черной клуши. Козану и Стеньке с той улицы как будто стало холоднее от того, что Васе и Маше сделалось теплее, но они молчали. Молчал и Абзац, храня независимый и равнодушный вид ко многому в мире, даже к банке с золотой рыбкой. И я молчал, подгребаясь кормовым веслом.

Заговорила Маша:

— Алексей Максимович, а вы видели когда-нибудь Батька в бархатной безрукавке и в сапожках?

— Ив красной канаусовой рубашке. Неоднократно видал. А на рубашке множество золоченых пуговок бубенчиками, от воротника до пояса. Подпоясан Батёк ремешком с чеканным серебряным набором…

— А подковки на сапожках есть? — спросил Козан.

— Ну как же без подковок! И подковки есть. Вася напрасно сомневается.

Медные подковки

— А какие: медные или железные? — хитро улыбаясь, спросил Вася Шихобалов.

— Медные, конечно медные.

— Ага! Вот и попались: как вы могли видеть, какие подковки! Батёк врал, а вы повторяете.

Алексей Максимович настаивал на своем:

— И не видя, я мог прийти путем умозаключений к тому же самому выводу. Как пустится Батёк вприсядку да пятками сверкать — такой звон! Не то что видать, а слыхать, что подковки медные. Не верите, вот спросите Преподобного — он не станет говорить неправду.

— Еще не научился, — подал голос Абзац.

— Совершенно верно, — согласился я. — Да зачем врать, когда можно говорить правду!

— Расскажи нам, Сергей, про Травкина одну правду!

Козан и Степан пересели на скамейке лицами ко мне. И даже Абзац приподнялся и сел на носу.

— Послушаем, как Сергей Преподобный будет правду врать.

Я с непривычки несколько смутился, что со мной тогда еще бывало.

Народные певцы

Все сидели теперь лицом ко мне, и я на корме, подгребаясь веслом, почувствовал себя, как учитель на кафедре.

Пешков, ободряя меня, покрутил головой: не робей, мол.

— Насчет сапог с подковками — все истинная правда. Это вам подтвердил и Алексей Максимович.

— Опять страхуется, — съязвил Стенька с той улицы.

Я возмутился:

— Что это ты, парень! Вижу я тебя сегодня впервые, а уж второй раз говоришь о страховке. Я не страхуюсь, а опираюсь на авторитет. Пешков сам в хоре Травкина в Царицыне пел тенором. Если б он не заболел там воспалением легких и не потерял голос, то был бы теперь оперным певцом не хуже Ершова!

— Что пел у Травкина — верно, что голоса не стало — тоже верно, а насчет Ершова — низкопробная лесть… Продолжай, Преподобный!

— Слышите, ребята, все правда! Вам еще рано по трактирам ходить, да и вырастете — не советую. Все правда: и безрукавка, и штаны с позументом, и Вася вприсядку пляшет… А закрылся трактир, все певцы одежу скидают и все свое надевают. Кто в опорках, кто босой, кто в пиджаке, кто в телогрейке бабьей — иду в другой трактир пропивать, что им за вечер Травкин даст. В тот трактир, где они поют, «в своем виде» их не пускают и водки не дают — такое у Травкина с буфетом условие. Супруга Травкина к закрытию трактира тут как тут: весь наряд их в узлы завяжет, ну, вот как попы, когда в дому молебен отслужили и идут домой.

Травкин

— А сам-то Травкин, чай, спросит тут же водки и давай хлестать!

— Никто не видал, чтобы он водку, вино или пиво пил. Угощение принимает только чаем. Голос бережет.

— А какой у него голос?

— Голос — очаровательный тенор. Тут и Пешков спорить не станет: не хуже Ершова…

— Это верно. Тенор прекрасный, задушевный, — подтвердил Пешков.

— У вас, Алексей Максимович, наверно, голос был лучше, — медовым голоском сказала Маша.

— «Что было, то уплыло» — сказал китайский мудрец Сам-Пью-Чай.

— Ас Травкина супруга тоже весь наряд снимает?

— Нет, он так и наружи ходит: в поддевке из тонкого синего сукна — двадцать рублей аршин.

— А куда он ходит?

— Ходит по церквам да по шалманам, на майданы, где орлянщики, все проигравши, поют, — Травкин голоса выискивает. В Вятке из собора выхватил баса. Теперь этот бас в императорском театре поет.

— Верно, — подтвердил Пешков: — Федор Иванович Шаляпин Травкину обязан.

— В хору у Травкина вместе с ним «головка» — семь человек: два тенора, два баса, баритон и октава такая, что пустит нижнее «до» — паникадило в соборе гаснет. Они у него на жалованье, и платье у них приличное.

А октава Панибратцев ходит по Дворянской улице в шелковом цилиндре, крылатке, трость с набалдашником. Ехала губернаторша, он цилиндр снял, поклонился с достоинством. Она ему ручкой сделала — думала, что бузулукский предводитель дворянства… Пешков, одобрительно кашлянув, сказал:

— Из тебя, Сергей, пожалуй, будет толк… Продолжай в том же духе.

Серебряная монета

Никогда не следует поощрять рассказчика, когда он поддается соблазну приодеть голую правду в пышные наряды вымысла…

Поощренный Пешковым, я продолжал:

— Раз вот так-то отплясал Батёк свой номер и, как водится, в конце «поставил точку» — стукнул каблуками и перекувырнулся. А на хорах в трактире сидел заморский богач. Видали около вокзала на Москательной картину во весь дом? Сидит этот заморский житель на жнее-сноповязалке, правит четверкой рыжих сытых коней. Пшеница высокая, густая: колос к колосу. Машина косит пшеницу и вяжет снопы. А на жителе панама, и курит он сигару. В перспективе видна широкая голубая река вроде Волги, называется река Миссисипи.

— Все мы эту картину видели, — подтверждает с носа Абзац. — Вы про Батька забыли, говорите про него. Ну, он перекувырнулся, а дальше что?

— Так вот, этот миллионер вроде Васи Шихобалова приехал эти самые машины нашим купцам продавать. Вам известно, — спросите Машу, — купцы жадные: сеют пшеницу в степи кто пять, кто десять, кто двадцать тысяч десятин; косить да убирать рук не хватает — им машины нужны. Выпили купцы с богачом магарыч в ресторане, и зазвали они его в трактир. Травкина послушать да на Батька посмотреть. Слушал наши песни приезжий довольно спокойно и послал Травкину с половым зеленую бумажку; три рубля. А как пошли плясать, да как наш Батёк перекувырнулся да на ноги встал — тут пришел и он в дикий восторг. Позвал Батька на хоры, подарил Батьку серебряную монету величиной с чайное блюдце и говорит: «Приезжай ко мне в гости за океан. Смело садись, хоть сегодня, на любой пассажирский пароход, скажи к кому — меня там все знают. А дом мой стоит при заводе на реке Миссисипи».

Узенький карман

— Правду он это говорит? — спросила Маша Цыганочка Алексея Максимовича.

— Гм… Немножко наш дядя Сережа прикрасил, а случай такой точно был. Только слушал Травкина не сам миллионер, а его уполномоченный. И монета — поменьше блюдечка, однако побольше серебряного рубля… В остальном я могу все подтвердить.

— Блюдечки разные бывают: одно побольше, другое поменьше, — сказал Стенька с той улицы, явно переходя на мою сторону.

— Я видела у чиновницы, у вашей хозяйки, ужасно маленькие чашки, к ним блюдца синие с золотом, — поддержала меня и Маша, лукаво улыбаясь.

— Вот видите, блюдца бывают разные, а монеты все одного размера, — сказал я. — Разрешите продолжать рассказ…

— А ездил Батёк в гости за океан? — поинтересовался Стенька с той улицы.

— Как же… Только это долгая история… Глядите, скоро уж Ширчок.

— Ничего, расскажите хоть начало, а доскажет потом.

— Ну, чур, меня больше не перебивать… Положил Батёк монету с чайное блюдце в карман плисовых шаровар. Штаны широкие, а карман узенький. Едва влезла монета в карман. Попытал назад — не вытащишь!